Eсин (sinologist) wrote,
Eсин
sinologist

Иван Петрович

- Бабушка, а почему дядька Иван Петрович всё знает, а твой брат дядька Иван ничего? - спрашиваю я бабушку.
- А чего он видел-то, дядька Иван, - имея в виду своего младшего брата, отвечает бабушка. - Войну да и только. Да и контузило его. А Иван Петрович на хлоте был, морской человек, грамотный. Потом книжки про бога читать начал, его с хлота-то и турнули. Раньше шибко за бога-то гоняли. Хотя, тоже можно было. Вон, у Хвилимона, раняшнова предсядателя, у Натали икона тоже всягда стояла и ничё, Хвилимон предсядателем был.
- А на каком он флоте-то был, а? - спрашиваю я.- Капитан, что ли?
-А хто яво знаить, на каком он хлоте был, - отвечает бабушка. - Но шибко он нам помогал. Жись-то трудная была, денег сроду не було. А ён по 600 рублей отправлял нам с дедушкой.
И мне представлялся дядька Иван Петрович, бравый моряк, а может и капитан, который сидит в закутке на корабле и, прячась от других матросов, читает книги про бога, а потом идёт на почту и отправляет бабушке 600 рублей.
- 600 рублей это много, - рассуждаю я, - можно целый "иж-юпитер" купить.
- Да не, 600 - это по-старому, чичасными дяньгами 60 рублей будить.
- Тоже много, - заключаю я, - можно две "смены" купить да ещё чего-нибудь
У нас в родне было два Ивана: бабушкин младший брат Иван Анисимович и дедушкин старший брат Иван Петрович, 1910 года рождения. А дедушку своего я не помню, он трагически погиб, когда мне не было и трёх месяцев и, поэтому, его образ всегда был связан с его старшим братом Иваном: я думал, что мой дедушка должен был походить на старшего брата.

“Ты за 7 лет до Революции родился”, - говорю я ему.
Дядька Иван Петрович, моя мать и тётки его всегда так называли, одобрительно качает головой и начинает рассказывать истории из "старой жизни". А рассказов у него много, и все интересные.

Мы жили в центре села, рядом с магазином, и к нам часто заходили почти все деревенские старухи, подружки бабушки, и многие старики. Старики, как правило, заходили, прикупив поллитра, лишь для того, чтобы посидеть в тепле и распить этот самый поллитр. Многих, самых нудных, как теперь я понимаю, бабушка выгоняла из дома без особых разговоров. Выгоняла и своего брата Ивана. Но дядька Иван Петрович у нас всегда пользовался каким-то особым почётом, и бабушка его никогда не ругала, как своего брата Ивана или племянника Пётра Самойловича, которого, впрочем, хотя и ругала за пьянство, но из гостей не выгоняла.

Дядька Иван Петрович запомнился мне пьющим "Тройной" одеколон. Говорят, в состав одеколона входило 64% спирта, поэтому, он был пригоден и для употребления во внутрь.
- А почему ты одеколон пьёшь, а не водку, как наш дядька Иван? - спрашиваю я дядьку Ивана Петровича.
- Одеколон стоит 17 копеек за 150 грамм, т.е. почти 60 копеек за поллитра. А водка стоит 2 руб 87 коп за поллитра. А пьются одинаково, - рассудительно отвечает дядька Иван Петрович. И я в очередной раз убеждаюсь, какой он грамотный и рассудительный.
- Ну-ка, ты мне лучше назови четыре города Советского Союза, в которых есть по четыре буквы "А", - продолжает чуть захмелевший от одеколона старик. Эти четыре города он мне называл в прошлый раз и советовал запомнить: знания географии в жизни пригодятся.
- Алма-Ата, Караганда, Кандалакша, - воодушевлённо было начинаю я и спотыкаюсь: четвёртый город я никак не могу запомнить.
- Ма-хач-ка-ла! - назидательно поднимая вверх иссохший прокуренный махоркой стариковский палец, нараспев произносит Иван Петрович. - Запомни. Город на Кавказе, на берегу Каспийского моря... А какая самая высокая гора на Кавказе? Эээль-брус! 5642 метра над уровнем моря. Не больше и не меньше. Выше Эльбруса в Европе и нет! Как и нет ничего выше Пика Коммунизма во всём Советском Союзе. Запомни это!

Географию и всё что связано с путешествиями, я любил, как любил и историю. Обо всём этом можно было поговорить с дядькой Иваном Петровичем. Бабушка подавала ему рюмку и ставила перед ним ковшик с холодной водой и подавала кусочек хлеба, которым он обычно закусывал, и ещё что-нибудь из имеющегося в доме, к чему он и не притрагивался. Старик, не торопясь, открывал флакончик и выливал немного одеколона в рюмку. Затем брал ковшик с водой и медленно начинал выливать воду в рюмку с одеколоном. От происходящей химической реакции смешения воды с одеколоном жидкость мутнела и становилась молочно-белой. Не долго думая, старик опрокидывал содержимое рюмки себе в рот, жидкость проходила вниз по горлу, старческий небритый кадык, покрытый седой щетиной, вздрагивал, бывший моряк крякал и вслед за кадыком вздрагивал всем телом. Поставив рюмку, он отламывал кусочек хлеба, нюхал его, клал в рот и начинал медленно жевать. Мы с бабушкой сидели рядом и ждали, когда наш гость продолжит беседу. Начиналось самое для меня интересное.
- А что такое “шаланды полные кефали”? - спрашиваю я. Старик от удовольствия крякает и начинает говорить о море...

Он знал, где находится нижний грот-брамсель и чем отличаются мачты-однодревки от составных, но больше всего он любил рассказывать о пароходах, т.е. о том флоте, о котором он знал и на котором служил. Больше всего мне нравились его рассказы о Порт-Артуре. В его рассказах я слышал то, что и сам читал в знаменитой книге писателя Степанова, и, поэтому, его рассказы для меня вдвойне становились интересными и правдопобными, обрастали доселе не известными мне деталями. Он знал не только всю историю обороны Порт-Артура, но и то, каким он стал, когда через сорок лет в порт опять вошли советские войска. Он видел японцев и сопки, описанные в романе!

А его внук, мой троюродный брат Витька, тоже читавший Порт-Артур, так мне и сказал, что его дед в Порт-Артуре служил, и о Русско-японской войне знает не понаслышке. Не помню, уточнял ли я какие-то детали биографии дядьки Ивана Петровича, но его авторитет и знания географии и морской истории были для меня непререкаемы: в нём я всегда видел старого моряка, которого почему-то наказали за то, "что он стал молиться богу", детали мне были не важны, как не задумывался и о том, что осада японцами Порт-Артура началась в январе 1904-го года, а Иван Петрович, если и служил в Порт-Артуре, то, конечно же, после 1945-го года. Славная история Порт-Артура, от Русско-японской войны до разгрома Квантунской армии, переплелась и замкнулась для меня на Иване Петровиче.

Однажды его повезли в город на операцию: стареющие глаза стали плохо видеть. Я помню, как витькин отец провёз его, маленького, худенького, закутанного в шубу, на санях мимо нашего дома. Ему сделали операцию, и он вернулся домой. Через несколько дней он появился на пороге нашего дома. Из-под шапки выходила бинтовая повязка, закрывающая один глаз: видимо, ещё не пришло время снимать бинты. Он сел на своё обычное место, растегнул полушубок и выташил неизменную бутылочку "тройняка".
- Иван, да ты каво ето, побярёхся бы хоть маленька-то.
- Ничего, уже выздоровел, - отвечал старик, принимая из рук бабушки ковшик с холодной водой.

Бывало, он приносил не один, а целых два флакончика. Распивая второй, его язык начинал заплетаться, и старик начинал "куролесить". Я терял к нему интерес и уходил играть. А "куролесить", дядька Иван Петрович, видимо, любил.
- Ванька-то, дьячёк, твояво Тимохвея брат-то, вчера на поминках опять куролесил, - качая головой, отчитывается перед бабушкой деревенская сплетница, одна из бабушкиных подружек, скорее всего лишь ради этого и зашедшая.
- Чё апять? - с досадой спрашивает, уже зная, что именно, бабушка.
- Дык ишо петь ня начáли, а ён уже рюмку и потребовал, ить ели-ели отпели. А потом за столом выпил, да и запел "Господи помилуй, мою Матрёну милую". Так дальше пайдёть, народ яво саусем приглашать пирястанить.
- А кого, если ни яво-то? - сомневается бабушка, как бы не знает, что в селе уже есть кандидат на неофициальную роль деревенского дьякона отпевать покойников и совершать другие религиозные обряды.
- Дык Дунька-то ваша, Володи Забелина, тоже вродя ничяво поёть. Люди гаворють, Иван сам ей книжки дал, она и учится по-старинному читать-то.

Бабушка ничего не говорит в ответ, лишь качает головой. А мне весело: кроме еды, на поминках не бывает ничего интересного, и шутки дядьки Ивана Петровича скрашивают ту тоску, которая гуляет по дому, где идут поминки. Я, как и все деревенские дети, любил ходить по поминкам: там можно было хорошо пообедать, а иногда ещё и получить двадцать пять копеек. Но мне не нравились долгие песнопения-молитвы на церковно-славянском языке. А запевающим, местным дьячком, и был наш дядька Иван Петрович. Больше чем обычно серьёзный, с дымящим кадилом в руках, в стареньком пиджачке и роговых очках на большом носу, маленький, с жиденькими волосами, он стоял у божницы в красном углу дома во главе трёх-четырёх певчих старух и запевал, наверное, старообрядческие молитвы, время от времени слюнявя свой прокуренный палец и переворачивая страницы старинной книги. Я смотрел на него и думал, что, наверное, как раз из-за этой книги его и "турнули со флота". Иногда я пролезал сквозь ряды старух в избу, а кроме них никто и не молился, старики сидели на дворе и курили, и прислушивался к пению. Мне очень не нравилось заунывное пение нашего родственника и его товарок, певчих старух, но, чувствуя связь этого пения с историей, я прислушивался к словам молитв, мало что понимая и считая, что это тот самый язык, на котором разговаривали в Киевской Руси. Скоро мне надоедало слушать, и мне хотелось, чтобы обряд поскорее закончился и старухи начали рассаживаться "за столы". После старух за столы садились мужики и старики, а уж потом садили нас, детей. А пьяненький дьячок сидел на лавке возле столов и с кем-нибудь беседовал; нём не было ни капли того трагизма, которым окутывали себя старухи, он был полон жизни, пусть и на стариковский лад.

Иногда он, наверное, неосознанно, подогревал мой интерес к тому, кто я такой.
- Татары, они же другой веры, мусульманской. И по языку они другие, как турки. А от кровосмешения и народ другой получается, вроде бы и не русские и не татары, - рассуждал захмелевший старичок. Я слушал и догадывался, что я не такой, как все другие жители нашего села. В голове, конечно, у меня была каша. Что такое татары, тем более мусульмане, я не знал, пробелы в своих знаниях я заполнял тем, что уже знал из книг или видел в кинофильмах и, перемешивая все увиденное и услышанное с детским воображением, я рисовал свои картины и образы. "Эх, - думал я. - Была бы у меня бурка и конь, я бы скакал как Дата Туташхиа по селу, и все бы на меня смотрели.” Так и "отрицательный герой " Челубей с известной картины, и благородный грузин, защитник обездоленных Дата Туташхиа, и поэт Хамза, фильм о котором я смотрел на одном дыхании, в моем воображении были похожи на татар, которых я толком-то и не видел, но знал, что они, татары, ко мне имеют непосредственное отношение. Потом в школе я услышал имя Мусы Джалиля, и тогда, сильно об этом никому не говоря, я начал гордиться тем, что я одной крови с великим поэтом, героем Советского Союза. В школе, как правило, я лишних вопросов не задавал, наверное, не сильно и доверяя знаниям своих учителей по татарской тематике, или еще по каким-то причинам. Зато каждый раз, когда у нас бывал дядька Иван Петрович, я заговаривал с ним о том, что меня интересует. И на всё получал ответы, хотя, как сейчас понимаю, не всегда и ясные: думаю, воображение захмелевшего старика было не беднее моего, правда перемешивалась с вымыслом, и он выдавал мне такие ответы, от которых меня уносило все дальше и дальше, очень часто давая дополнительную пищу для размышлений, и забрасывало в такие дебри, что я забывал о первоначальном вопрос.

Однажды я его спросил о том, что написано на иконах, и он начал рассказывать о старославянском языке. Я тогда никак не мог понять, почему титла пишется только над "божественными словами" и её нельзя ставить "где попадя", и почему ударение может быть тяжелым и лёгким. Все это мне пытался объяснить дядька Иван Петрович, и это, можно сказать, были мои первые уроки языкознания, уроки другого языка, а языки я любил также как географию и историю. Но в нашей школе не было учителя иностранного языка, и я старался запомнить все иностранные слова, которые встречались мне в книгах и старославянские слова, которым меня учил добродушный старик.

Затем умерла бабушка, мы переехали жить в районный центр. Прежняя жизнь как-то сразу ушла в небытие, мы зажили по-другому, а через несколько лет я уехал в город. С моим отъездом и завершилось моё детство.
Не знаю, сколько классов окончил Иван Петрович, но то, что он был человеком начитанным с незаурядными способностями и мышлением - сомневаться не приходится. За несколько лет до своей смерти, в уже преклонном возрасте и почти полностью ослепший, он, по рассказам родственников, сохранил трезвый ум и память, которой могли бы позавидовать многие. Мать мне рассказывала, что однажды летним вечером он пришёл к нам в гости, они сидели на завалинке во дворе нашего дома и разговаривали.
- А хочешь, племяшка, я тебе что-нибудь почитаю по памяти? - спросил Иван Петрович
- Хочу, - удивившись, ответила моя мать, не ожидая чего-нибудь особенного от стареющего дядьки, колхозного дьячка.
И он начал читать, и из того, как он это делал, были видны весь его, обычно не заметный, ораторский талант и, что самое главное, его глубокая вера в то, что он читает:
- Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире: борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее...


Прошли годы. Я закончил институт и к середине 1990-х годов жил уже далеко от дома. За суетой дел молодых известие о смерти Ивана Петровича прошло как-то мимо меня и мало меня тронуло. Наверное, это можно простить. Когда ты полон сил и надежд на то, что всё впереди, не хочется думать о грустном, да и воспоминания недавнего детства не трогают горячие молодые души. Склонность к воспоминаниям и возвращение к прошлому приходит к человеку лишь в зрелом возрасте. Так и со мной. Начав вспоминать своё детство, я вспомнил Ивана Петровича, который, наверное, самым первым начал рассказывать мне о том, чего я тогда ещё не видел, но очень хотел увидеть.
Tags: 个人随笔
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments