Eсин (sinologist) wrote,
Eсин
sinologist

Сказки Пушкина

Как быстро всё приходит в негодность и изменяется. Прошло тридцать лет, как мы строили здесь ферму, и вот почти уже ничего не осталось от неё, а что осталось, то стоит как-то одиноко и никому больше не нужно. Кругом царит запустение. Брёвна и доски, которые можно использовать на личных подворьях, разворованы и вывезены местными жителями, бывшими колхозниками. На том месте, где раньше был полноценный колхозный стан с избой и дворовыми постройками, остался лишь какой-то сарай и будка, снятая с армейского автомобиля, вот и все "новшества". Я не пошёл в сторону фермы. Зачем идти туда, чего уже давно не существует? У дверей будки сидел хмурый парень лет восемнадцати и чинил рыбацкие сети. Парень с неохотой отвечал на мои вопросы, я ему явно мешал. Я спросил его фамилию. По фамилии и имени отца я понял, что он сын моего одноклассника. Впрочем, об этом я ему не сказал. Глядя на него, я ясно почувствовал ход времени: детство и юность пролетели, как один миг, зрелый возраст растягивается на двадцать-тридцать лет, а потом наступит другой отрезок жизни, с высоты которого я, наверное, буду смотреть не только на своё детство и юность, но и на то, чем я живу сегодня.





Раньше каждое утро и по вечерам это место, в двенадцати километрах от села, на красивом берегу таёжной забайкальской реки, всё прямо гудело от человеческих голосов, топота и мычания перегоняемого скота, шума колхозной техники, мотоциклов скотников, стоявших здесь станом, грузовых машин с доярками и другими колхозниками в кузовах, постоянно приезжавших и после выполнения необходимых работ уезжавших обратно в село. Иногда к стану подплывали моторные лодки рыбаков из деревень, расположенных ниже по течению, или байдарки со студентами-историками, разбившими неподалёку свой лагерь, где каждое лето велись археологические раскопки стоянки древнего человека.



Каждое лето, на школьных каникулах, мать устраивала меня на работу в колхоз. Конечно, серьёзных работ мне не давали, а постоянно приписывали к кому-нибудь в помощники. Обычно моими начальниками были мужики предпенсионного возраста, работавшие поодиночке на летнем ремонте ферм. В тот день я приехал на велосипеде к колхозной конторе для встречи со своим звеньевым, дедом Иваном, под чьим руководством я последнее время работал.
" Постой здесь, - сказал бригадир. - Сейчас придут твои напарники, поедете в Станки. Иван заболел, его сегодня не будет. День поработаешь с ними. А завтра вернётся Иван."
Моими напарниками оказались два незнакомых мне мужика. Вернее, мужика постарше я уже видел в колхозе, его звали Виктор. Он был не из местных, почему и как оказался у нас в селе, я не знал. Того, который помоложе, парня лет двадцати пяти - тридцати, я видел в первый раз. Мне показалось, что он походил на актёра Олега Даля. Парня звали Борисом. Уже потом, в Станках, я хорошо к нему присмотрелся и убедился в точности своего первого впечатления: маленький рост, худоба, манера говорить и держаться - всё это мне напоминало знаменитого актёра. Спустя несколько лет я смотрел фильм "Отпуск в сентябре" по Вампилову с Далем в роли Силова и в очередной раз поразился схожести Даля-Силова с Борисом. Примерно таким Борис мне и запомнился.
Мы молча сидели в кузове машины. Иногда Виктор перебрасывался парой слов с Борисом. На меня они не обращали особого внимания. У сельмага шофёр по их просьбе остановил машину, и Виктор пошёл прикупить себе на обед немного продуктов. Наверное, он жил один и некому было его "собрать в поле", питался покупными консервами и хлебом. Пока Виктор был в магазине, мы молча сидели в кузове. Борис, покусывая спичку, думал о своём, не обращая на меня внимания. Мне же хотелось поговорить с ним, но я не знал как начать разговор. Так и сидели до возвращения Виктора. Всё утро мы работали: тесали жерди, потом растаскивали их по нужным местам, начали рыть ямки для столбов. Мои напарники, как и в дороге, работали молча и говорили лишь тогда, когда это было нужно.

По сравнению с дедом Иваном мои новые знакомые работали быстрее, и я с трудом поспевал за ними. Дед Иван работать быстро уже не мог и часто останавливался передохнуть. Если нужно было что-то перетаскивать, то переносил небольшими частями. Видя его медлительность, я тоже равнялся на него: не торопился и тяжестей не поднимал. С Виктором и Борисом работать мне совсем не понравилось. Работали они не только молча, но и почти не отдыхая. Так работать я не то чтобы не привык, но мне просто не хотелось. Их молчание давило на меня, мне хотелось поговорить. Я всегда любил рассказывать другим о том, что я знал и что мне было интересно, а также любил послушать рассказы других.

К обеду ферма опустела. Доярки закончили дойку и уехали в село. С ними уехали в сельмаг за необходимыми товарами и продуктами студенты-историки, они всегда добирались до села на попутных машинах, и колхозники с удовольствием их подвозили: было интересно узнать новые сведения о стоянке древнего человека, да и просто посмотреть на образованных молодых людей из города. Пастухи угнали коров пастись подальше от фермы. К полудню Виктор и Борис зачехлили топоры, махнули мне рукой, взяли рюкзаки и пошли к берегу реки обедать. Растелив на траве газетку, мы все выложили содержимое наших рюкзаков: хлеб, лук, варёную картошку и яйца, кусок не очень аппетитного на вид сала, к которому я не притронулся, консервы и конфеты к чаю. Борис принёс немного жаренных чебаков и пучок черемши. Больше всего я любил есть черемшу, макая её в соль и закусывая хлебом. До сих пор помню этот неописуемый вкус! Мне казалось, да, наверное, так оно и есть, что нет летом у нас в Забайкалье продукта полезнее черемши. Поэтому, в начале лета, когда была возможность есть черемшу, я предпочитал её всему другому и съедал как можно больше, не сильно задумываясь о том, как от меня пахнет после поедания этого полезного и богатого витаминами растения.

За обедом мои напарники разговорились. Сначала они говорили о работе и заборе, который мы строили. Потом перешли на разговоры о кедровых орехах, одна из главных летних тем для разговоров всех местных мужиков: в конце августа и в сентябре многие уходили в тайгу на промысел ореха, одного из основных продуктов питания, источника витаминов и способа побочного заработка для большинства жителей забайкальской тайги. Вдруг Борис посмотрел на меня с вниманием и как-то неожиданно спросил:
- А ты чего такой чёрный, не русский что-ли?
- Я здесь родился, - почему-то смутившись и заёрзав на траве, ответил я.
- Понятно, значит не русский.
Мне нечего было ответить Борису, и я полез в свой рюкзак за припасенной на всякий случай небольшой плиткой шоколада. Отломив немного себе, я протянул оставшуюся часть Виктору: "Хотите?". Виктор мотнул головой, отказался. Я протянул Борису. Он взял шоколад, отломил кусочек и посмотрел на обёртку. "Сказки Пушкина" - прочитал он и, повернувшись ко мне, спросил: "Ну что, много стихов Пушкина знаешь?"
- Знаю немного, в школе проходили.
- "У Лукоморья дуб зелённый?" - немного усмехнувшись, спросил он.
- Ага, "...златая цепь на дубе том...," - добавил я, не зная что ещё ответить.
- И это знаешь? "Буря мглою..."
- "...небо кроет, вихри снежные метя...," - перебив Бориса, продолжил я и, чтобы не показать, что не знаю продолжения, начал читать последнее, что знал из школьной программы: "Зима!.. Крестьянин, торжествуя,На дровнях обновляет путь; Его лошадка, снег почуя, Плетется рысью как-нибудь..."
Думаю, немного найдётся школьников, которые смогли бы продолжить дальше. Борис помолчал немного и начал читать:
Мой голос для тебя и ласковый и томный
Тревожит позднее молчанье ночи темной.
Близ ложа моего печальная свеча
Горит; мои стихи, сливаясь и журча...


- Тоже проходили? - опять, усмехнувшись, спросил он. - Знаешь?
- Не проходили. Но знаю, - соврал я.
- Вот как! А это? - Борис привстал, облокотился на руку и начал читать как-то по другому, в другой ритмике, но тоже хорошо.
Тополя у ворот,
Высоки и стройны,
Снова в детство зовёт
Тихий шёпот листвы

Снова в высохшей речке
Догорает закат.
До утра засыпает
Старый,заброшенный сад...


- Читал?
- Читал,- не моргнув глазом, ответил я.
- Эх ты..., чита-ал он! -вытягивая слова, как бы передразнивая меня, сказал Борис, покусывая соломинку. Он лёг на спину, подложив под голову руки и смотря в небо, задумчиво добавил. - Это из неопубликованного, никто не читал. Пока.
"Странный он какой-то, - подумал я, - Никто не читал, только один он читал. Пушкин сам ему дал почитать что ли!"
Борис вдруг заговорил о пушкинском языке, о красоте его стихов и красоте нашего русского языка, который так обогатился благодаря поэзии Пушкина. У Паустовского есть один рассказ, посвященный великому поэту, и там он, ссылаясь на других писателей, говорит о том, что "Поэзия всюду, даже в траве. Надо только нагнуться, чтобы поднять её". Вот примерно об этом же говорил Борис. Он говорил о поэзии вообще, о красоте рифмованного слога и описании нашей жизни и всего, что вокруг нас, посредством стихосложения, как это интересно слагать стихи о том, что видишь и что тебя волнует. Его интересно было слушать, сразу было понятно, что говорит он о том, что ему близко и что он хорошо знает. Даже поначалу безучастный к нашему разговору Виктор начал вставлять небольшие реплики и одобрительно поддакивать Борису. Я сидел, слушал Бориса, мечтал о дальних странах и о том, что я буду много ездить по свету, а потом, вернувшись домой, буду писать рассказы об увиденном.
Перерыв на обед закончился, мы вернулись к своей работе. Работали, как и до обеда, молча. Я украдкой посматривал на Бориса и хотел с ним заговорить, продолжить разговор о красоте языка, но стеснялся: слишком серьёзным было выражение его лица. Я подумал, что потом, когда поедим домой, Борис что-нибудь ещё расскажет и я смогу ему тоже многое чего рассказать и что ему, конечно же, тоже будет интересно. Но по дороге домой мои напарники опять были серьёзными и молчаливыми. Борис опять совсем не походил на того увлечённого и интересного рассказчика и собеседника, каким показался мне в обед. Виктор как всегда с равнодушием посматривал вокруг. Разговора не получилось. Я смотрел на пробегающие мимо поля зелёной ещё пшеницы и представлял себя на корабле, посреди моря.

На следующий день я опять работал с дедом Иваном. Ни Бориса, ни Виктора я больше не видел. Я было попытался расспросить свою тётю о Борисе, но она, женщина скромная и тихая, которая никогда не говорила много о малознакомых ей людях, ничего толком рассказать не смогла. Я лишь узнал, что родом он из соседней деревни, сейчас он работает у нас в колхозе и женат на одной из самых красивых девушек нашего села. Через несколько дней я закончил свою работу с дедом Иваном и уехал в райцентр к матери, куда мы недавно переехали. Нужно было начинать обживаться на новом месте и готовиться к учёбе в новой школе. И каждый раз, смотря фильмы с Олегом Далем, я вспоминал Бориса.

Прошлым летом, после долгого, почти в десять лет длиной отсутствия, я вернулся домой. В те дни я много катался по району и старался увидеть как можно больше знакомых с детства мест. Доехал я и до Станков, увидел заросшие молодыми сосёнками поля, развалившуюся ферму, вокруг которой когда-то мы начинали строить забор. Там я вспомнил ту короткую, но интересную беседу с малознакомым мне Борисом о поэзии и красоте русского языка, которым можно выразить и описать всё, что вокруг нас. Та беседа заставила меня по-другому взглянуть на наш язык и пусть тогда ещё и неосознанно, разбудила во мне желание писать.
Вернувшись вечером домой, я рассказал матери о своих воспоминаниях. Оказывается, и она немного знала Бориса, поэта районного масштаба, однажды печатавшегося во всесоюзной "Юности", который умер несколько лет назад. Немного покопавшись в книжном шкафу, она достала старый номер районной газеты. На меня смотрел серьёзный мужчина средних лет, совсем не похожий на Олега Даля, как я раньше думал, но которого я сразу узнал. Я прочитал имя: Борис Чистяков. В газете было напечатано несколько его стихов. Среди них было одно стихотворение, строчки из которого я, оказывается, уже слышал однажды в Станках. Называлось оно "Родной дом":

Тополя у ворот,
Высоки и стройны,
Снова в детство зовёт
Тихий шёпот листвы

Снова в высохшей речке
Догорает закат.
До утра засыпает
Старый, заброшенный сад.

От пруда веет сыростью,
Тишина и покой...
Здесь родился и вырос я,
Это дом мой родной.

Слеповатые окна
Смотрят в синюю даль
Журавлиное клёканье
Навевает печаль.

С майским ласковым ветром
Прилетает их песень.
Здесь простился я с детством,
Юность встретил я здесь.

Ну, а юность - ведь это
Широта и размах
Часть души оставляем
Мы вот в этих домах.

Где-то ждут нас туманы,
И снега, и дожди,
Дом родной, мы вернёмся,
Ты чуть-чуть подожди.
Tags: Сказки Пушкина, 个人随笔 поэт Борис Чистяков
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments